У работника морга утопленница попросила воды – он до сих пор в шоке, что так бывает.
Меня зовут Игорь, мне сорок два. Я ночной санитар. Пришел сюда за тишиной — не той, что в библиотеке или на пустой улице, а за абсолютной, окончательной тишиной. Здесь не нужно надеяться, не нужно бороться, не нужно даже сочувствовать. Здесь все уже закончилось. И в этом есть честный покой.
Та ночь ничем не отличалась от других. Дождь барабанил по асфальту. Я сидел с остывшим чаем, читал старую книгу. Около часа ночи привезли ее — мокрую, холодную, неопознанную. Молодая, лет двадцать пять. Простое платье, прилипшие к лбу волосы, бледное лицо. Лицо, в котором не было страха, боли. Только удивление, словно вопрос остался без ответа.
Я работал на автомате. Бирка на лодыжку, запись в журнал, номер 7. Переложил ее в седьмую ячейку холодильника, закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как точка.
Вернулся к чаю, но не мог читать. Ее образ стоял перед глазами — это детское, тихое удивление. Я разозлился на себя. Нельзя позволять этому проникать внутрь. Иначе моя тишина рухнет.
Прошел час. Тишина. И вдруг — тихий стук. Тук. Тук-тук. Из седьмой ячейки. Это не был страх. Страх — это когда боишься за себя. Я не боялся. Это было нарушение порядка. Сбой системы, где сбои невозможны.
Я взял ключи, подошел к двери. Лампа выхватывала ряды стальных ячеек. Седьмая дверь. Стук прямо под рукой. Вибрация.
Я повернул замок. Дверь открылась. Она лежала как прежде. Но глаза были открыты. И медленно, с усилием, она повернула голову и посмотрела на меня.
В ее взгляде не было жизни, не было смерти, а только вода – темная, холодная глубина.
— Пить… — прошептала она. Слово едва слышно, но в тишине морга прозвучало как крик.
Моя броня из цинизма и безразличия рухнула. Передо мной был не мертвец. Передо мной была жажда. Последняя, отчаянная.
Я налил воды в кружку, вернулся к ней. Приподнял голову. Она пила жадными, малыми глотками, проливая воду на себя. Я смотрел, как вода стекает по подбородку, по шее, теряясь в мокром вороте платья.
Когда кружка опустела, она закрыла глаза. Голова откинулась на мою руку. Холодная, тяжелая, как мокрый камень. Я положил ее обратно на металл.
И все. Она снова стала телом. Объектом. Но что-то изменилось. На ее лице не осталось удивления — появилось спокойствие. Такое, которое бывает у людей, долго чего-то ждавших и наконец дождавшихся.
Я стоял рядом до утра. Слушал тишину. Но это уже была другая тишина — не пустая, а наполненная чем-то хрупким, едва уловимым. Эхо последнего глотка воды.
Смена пришла.
— Ну как ночь, Игорек? Спокойно?
Я посмотрел на закрытую дверь седьмой ячейки.
— Да, — сказал я. — На удивление спокойно.
Солнце било в глаза. Мир шумел, бежал, жил. И впервые за три года мне не хотелось от него спрятаться.
Я никогда не узнаю, что это было. Но я знаю одно: иногда, чтобы вернуть человека к жизни, достаточно дать ему воды. Даже если он уже мертв.
