Друг показал дом-бочку, в которой он прожил 7 лет, а мне стало неловко за свою «тесную» трешку.
Мы сделали остановку в Тынде, и вдруг мой друг Саня замер у странного экспоната на улице. Перед нами стоял огромный, облезлый металлический цилиндр на ножках. Я подумал про себя: это цистерна или бытовка? Размышления прервал Саня, который сказал:
— Смотри, это мой дом.
Я рассмеялся, думая, что он шутит. Но он говорил серьено: он, его родители и сестра действительно жили в таких домах-бочках — ЦУБ-2М. Девять метров в длину, меньше трех в ширину. Шаг влево — уперся головой в потолок. Шаг вправо — тоже. Проход между койками всего 60 см.
Мы с трудом открыли тяжелую дверь, и запах старого дерева смешался с чем-то металлическим, почти как солярка. Внутри было ощущение миниатюрного мира: кухня — пятачок метр на метр, четыре койки по бокам, стол посередине. Саня сказал:
— И все. Но мы там смеялись, играли, жили.
Он провел рукой по стене:
— Обивали дорнитом — несколько слоев ткани, мягко. Металлу лучше не касаться — примерзнешь.
Я вспомнил, как на Аляске дороги укутывают в утеплитель, чтобы грунт не трескался. Здесь же, на Колыме, люди делали то же, просто по-северному. Но самое удивительное то, что жизнь в бочке закаляла человечность.
— Представь: вечер. Отец с работы, мама готовит на плитке, мы делаем уроки, сидим за столом все вместе. Даже если поругались, никто не уходил. Комнаты не было. Было плечо к плечу. И когда дверь примерзла на минус 47, всю семью спасали соседи с паяльными лампами и ломами. Семеро мужиков, ржавая бочка, борщ и смех — память на всю жизнь.
Я вышел из дома-бочки и поймал себя на мысли: в погоне за квадратными метрами мы теряем самое ценное — чувство локтя и теплоту настоящих отношений.
Тепло здесь шло не от печки. Оно шло от того, что все были своими.
